Автор: Бобылева (Нефедьева) Алла Валентиновна, 2022 год

Предисловие

Данный рассказ — живое свидетельство быта переславцев начала и середины XX века. Он написан коренной жительницей города и навеян воспоминаниями о бабушке и дедушке, родившихся в 1900-х годах. Это повествование без прикрас, содержащее, местами, грубоватые формулировки, но отражающее реальную ситуацию крестьянского быта прошлого. Речь здесь не только об образе жизни, но также о невероятных лишениях в годы войны. В том числе описаны случаи, когда человек оказывался на грани жизни и смерти.

В мемуарах затрагивается тема настоящей любви, силы Духа, настоящего и неискреннего. Текст публикуется впервые в качестве дополнения к экспозиции Переславского музея валяных игрушек и сказочной старины. Приятного прочтения.

Моя бабушка — Евдокия

Все мои воспоминания о детстве связаны с моей бабушкой. Она окутывала теплотой, добротой каждый день. Каждый день начинался с нее.

В этой простой женщине, не имеющей образования, кроме 2-х классов Ц.П.Ш. (Церковно – приходской школы, прим.), но обладающей богатой щедрой душой, удивительным умом, рассудительностью, данными ей от земли, в сочетании силы воли и твердого характера – все мне в ней нравилось.

О быте в Переславле в середине XX века

— Дочка, вставай, давай завтракать?

— А что на завтрак? – спрашивала я, еще лежа в постели.

— Ну, что тебе на завтрак? Вон картошка с луком.

— Ну… А я не хочу.

— А что я тебе еще дам? Больше ничего нет.

И так каждый день.

Мне очень хотелось ей всегда чем-нибудь помочь. Я мыла посуду, полы, полола гряды в огороде, бегала в магазин. Старалась делать так, чтобы за мной переделывать не пришлось.

Она учила меня мыть полы: «Дочка, ты тряпку не комкай! Расправь ее, вот так, и пошире руками забирай. Вон – вон там в уголке захвати пыль и табуретку протри. Вот, молодец! В жизни всё это тебе пригодится».

Она не любила делать плохо, никогда не сидела без дела. Её рабочий день начинался часа в 4 утра в огороде. То она пропалывает гряды, то что-то сажает – пересаживает. И (так) летнее утро она как бы начинала.

Из-за высокого давления («… у них даже прибор от моего высокого давления зашкаливает» — говорила бабушка, прим.) она иногда оставалась в постели, отлежится день – другой, а потом опять за работу.

Часто летом в жару после обеда она любила вздремнуть на полчаса, но не больше. Тетя Настя Журавлева часто ей говорила, даже как бы со злобой: «Ты колдунья, ты с утра колдуешь в огороде, вот у тебя всё растет. А у других никакого урожая».

А всё ее колдовство заключалось в её трудолюбии, что еще до жгучих солнечных лучей она своими руками прорыхлит грядки, где прищипнет, где окучит.

С людьми она сходилась хорошо, но терпеть не могла людей врунов, лицемеров типа: «Ты моя хорошая, ты моя миленькая».

Её всегда коробило от всех этих льстивых слов. По натуре своей она была очень прямой человек. Если она считала, что лучше не кривить душой и сказать правду, то делала это незамедлительно.

Из всех подруг своих недолюбливала т. Настю Ключареву. Недолюбливала за ее хитрость, за вечное какое-то недоговаривание. Однако бабушка мирилась с этим, приговаривая:

«Уж лучше дело иметь с плутом, чем с дураком. От дурака сам дураком станешь».

Это её одна из любимых поговорок. И как она была права! В моей жизни не раз подтверждалась эта поговорка. И сколько раз я вспоминала бабушку и ее поговорку.

Общее фото возле старого дома

Её гостеприимство, радушие послужило примером и для меня. Как только раньше гость переступал порог нашего дома, она сразу же ставила самовар. Говорит:

«Человек с дороги – он и чаю рад!».

Жили трудно, да, как и все люди. Потому кроме чая и хлеба угощать было нечем. Но у бабушки было свое мнение:

«Что сидеть – то за пустым столом? За чашкой чая приятнее».

Любила я слушать ее различные истории из жизни. А какие вкусные пекла бабушка пироги?! Большие, теплые, воздушные. «Никогда не клади маргарин» — учила меня бабушка. – «Лучше растительного масла полей, да сливочного положи. А весь секрет — хорошенько вымешивай тесто. Вымешивай до тех пор, пока в заднице мокро станет». Вот и всё, оказывается, так просто.

И действительно, вымесишь тесто и пироги получатся. Сейчас, когда меня спрашивают секрет моих пирогов, я отвечаю бабушкиной поговоркой.

О рыбной ловле в Переславле-Залесском

А сколько рыбы перекоптила?!

Привезет папа с рыбалки рыбы, а её уже и так полно. Что делать? Никогда у нас её не продавали. Сначала тщательно вымоют, выпотрошат, посолят и поставят в ледяную яму в сарай. А наутро затапливают печь, достают рыбу и навешивают ее за глаза на специально подготовленные палки с гвоздиками. А дрова для копчения нужны ольховые.

И вот достают из печки ароматные окуньки, плотву, ерши, складывают на стол в коридоре. И вырастают горы из рыбы. Всех соседей угостят.

«Ребятишки, ешьте побольше» — уговаривала бабушка. «Кто больше всех съест, тому на мороженое дам». И догадливы же были Саша с Юрой. Они не столько сами едят, а сколько ребятишкам на улице раздают.

А какие огурцы солила, квасила капусту?! И, конечно, коронное блюдо в семье – гуляш. Осенью с рынка приносили хорошее мясо и в русской печке в воскресенье бабушка готовила гуляш.

А вот в Пасху куличи не пекла, пекла пироги. «Раз в Бога Вы не верите, так и нечего его гневить» — было всегда её отговоркой. В Бога она сама верила, а попам не доверяла. Лишь в последние годы она посылала записочку в церковь, помянуть умерших. Сама в церковь не ходила.

Немного мистики

Особенно я любила слушать бабушкиных знакомых из деревни. Их деревенский говор казался мне очень забавным. Я устраивалась где-нибудь в уголке, и слушала их жизненные истории.

Однажды, это было зимой, приехала дальняя родственница, её дядя был колдун. Мог он заговаривать много болезней и даже укусы змей. Мне было 12 лет, я замучалась от бесконечных ангин, которые атаковали моё горло. Бабушка сразу же спросила эту женщину, кому все знахарские способности передал этот дядька?

— А что ты хочешь? – спросила она.

— Да вот, девчонка замучилась ангиной.

— Ну, ладно, записывай слова, я научу тебя. Хорошо, если у тебя есть 6 веретен, ну если нет, то это можно делать и при помощи пальцев.

Бабушка плохо умела писать, она сразу же попросила меня записать эти слова. Детская память очень цепкая, особенно когда что-то интересное встречает.

Пока я писала, сразу же выучила весь заговор. Меня заговорили и очень долго я не знала про ангину. И с тех пор бабушка многим заговаривала ангину. И была как бы знахаркой.

Пробовала заговаривать и я. Получалось. И только сейчас я пользуюсь очень редко. Видно, сила уже не та. Недавно разбираясь в документах родителей, я увидела пожелтевший листок со словами заговора, написанный детским почерком.

Заговаривают ангину или до восхода, или после захода Солнца. Слова повторять 6 раз. Сначала одним пальцем справа налево, нажимая на горло, потом двумя пальцами, тремя… Повторяя слова:

«Сидит сова, железный нос, булатные когти, клюет жабу сухую и мокрую. С ветра пришла – на ветер ушла».

Потом нужно сплюнуть через левое плечо 3 раза. Попробуйте, может у Вас получится?

Деревенская жизнь в Переславле в начале XX века

— Эх, дочка, если бы какой писатель меня послушал, то про мою-то жизнь он не один роман бы написал. И сколько серий фильма снять можно было бы.

Родилась я в деревне Яропольцы, что стоит в 2-3 км от проезжей дороги (Имеется в виду дороги Москва – Ярославль). В семье было 10 человек. Без отца остались рано. Был он подъячим.

Умер где-то в 30 с небольшим. Осталась мама (Мария) с 10 ртами. Иван, Яков, Петр, Александра, Полина, Евдокия, Екатерина, Наталья, Евлампия и Мария. Иван и Яков пропали без вести еще в гражданскую, Полина в 17 лет утонула в реке. Петр умер в ~ 60 лет от рака пищевода.

Все в семье у нас были трудолюбивыми. Мать была строга с нами. Если скажет, что нужно сделать, то не потерпит ослушания. Спали все на полу вповалку.

Зимой гулять ходили по очереди, т.к. валенок не хватало. Да и что говорить, штанов – то не было. Бывало, катишься с горки, да и в сугроб – то голым задом. Домой придешь и сразу же на печку, все ноги красные, как у гуся.

Гуляли все вместе: и девчонки, и мальчишки. В лес ходили за грибами, ягодами. И не было никакого понятия даже, чтобы мальчишки как-то хулиганили.

Когда подросли, хотелось нам девчонкам сбегать на посиделки. Бегали тайком от матери. Но если поздно вечером мама кого-нибудь не досчитается – доставалось тому крепко!

Держались в строгости. Были все трудолюбивыми, умели делать всё по хозяйству, внешне – красивыми: высокие, стройные. Только последняя Мария была маленькой, видимо в бабушку.

На деревне пользовались большим уважением. И удивительно, как это в крестьянской семье, семье бедной, могли вырасти такие чудесные благородные люди!

Никогда в жизни они не называли друг друга полуименем. А всегда или полным именем, или просто: Лана, Дуня, Наташа. Общение с ними было всегда просто и в то же время чувствовалось благородство, какое-то необыкновенное воспитание.

Они не были злыми, никогда не осуждали никого, не были жадными, делились всегда. Были удивительно гостеприимными, радушными, а самое главное – не было в них зависти.

Поскольку я была бабушкиным «хвостиком», то и меня они воспринимали как свою племянницу, а не как дочку племянницы. И всю свою жизнь я ощущаю их родство, родство души, потому что я всегда знала, что как бы плохо мне не было, меня всегда с душевной теплотой встретят в их домах.

Даже тогда, когда их не стало, но остались их дети, остался «дух доброты».

Княжна Виринея Татищева (Гагарина)

Детство было трудное, но в воспоминаниях бабушки оно было всегда связано с барыней Виринеей Васильевной.

(От лица бабушки)

— Она была очень хорошая, всегда немногословная, хорошо одетая, умная. Открыла для деревенских детей школу. Обязала ходить всех детей. Обязательно кормила завтраками. Была черная кухня при школе. А я есть не могла, уж больно много тараканов на кухне, брезговала.

Однажды барыня подошла ко мне и говорит: «Деточка, почему ты не завтракаешь?» — А я ей ответила: «Виринея Васильевна, я тараканов боюсь». – Ну, ты в следующий раз обязательно ешь, детям нужно кушать.

Нравилась мне Виринея Васильевна. Когда поспевали в лесу ягоды – земляника, малина, мы с девчонками ходили собирать. Потом дома я на иголочку осторожно отбирала самые лучшие ягоды и несла к ней на блюдце.

— Ты что, деточка?

— А я Вам ягодок, Виринея Васильевна, принесла.

— Спасибо, подожди здесь.

Уходила в дом, а потом на этом блюдечке выносила 5 копеек, атласную ленточку и открыточку. Для меня эти 5 копеек было целым состоянием.

О деревенских детях барыня заботилась особенно. Покупала тетради, карандаши, книжки. Девочкам дарила ленты атласные в косы. Помогала бедным семьям. Особенно заботилась о тех семьях, где не было кормильца. Давала лес на строительство дома, помогала деньгами.

Велика же человеческая неблагодарность. Когда свершилась революция, эти люди, о которых она больше всего беспокоилась, «отблагодарили» её… Они разграбили, разгромили ее дом, разбили красивые зеркала, посуду, сожгли книги. Растащили из дома все, что только можно.

Барина привязали к телеге и погнали в Переславль. От Гагаринки до Переславля около 15 км. Дороги барин не выдержал, у него было больное сердце. По дороге он умер.

Виринее Васильевне удалось спрятать сундук с постельным бельем у нас.

«Маша, спрячь у себя это. Ведь у тебя столько девок на выданье, возьми себе, что нужно» — Но мы боялись, а вдруг кто узнает, да и воспитаны так были, что чужого нам не надо. А и зря не взяли. Ведь всё это потом растащили революционеры по себе.

Выселив ее из барского дома, ей разрешили поселиться в старом домике. Мама очень её жалела, потому что и Виринея Васильевна хорошо относилась к ней, помогала. Все в деревне боялись ходить в этот старый домик. Выросшая в богатстве, привыкшая к прислуге, определенным удобствам, она растерялась.

Вечером тайком мы бегали к ней, помогали. Относили поесть чего-нибудь. Однажды прихожу я к ней, а она сидит на челе печки и складывает дрова в печку. Перемазалась вся. Я спрашиваю: «Чего это Вы делаете, Виринея Васильевна?».

–  Да вот, пытаюсь печку затопить.

– Виринея Васильевна, это не так надо делать

–  А как, Дуняша?

Сложила я дрова колодцем, а потом ухватом в печку передвинула.

— Какая же ты, Дуняша, умница, всё ты умеешь, а я вот за всю жизнь ничему не научилась. И заплакала.

Несправедливо с ней обошлись. Потом ее поместили в комнату, где через стенку располагался революционный совет. Мужики много курили, матерились, а через тонкую стенку жила женщина, с которой судьба обошлась очень жестоко.

Ведь незадолго до революции у нее погиб сын на войне, а потом и муж. Она потеряла всё. И сама как-то затерялась. Никто не знает, как и где закончилась ее жизнь.

Примечание от Андрея (сына Аллы)

В век современных технологий, можно найти кое-какую информацию. По словосочетанию: «Виринея Васильевна» выпадает несколько ссылок, связанных с историей усадьбы Голицыных в селе Гагаринская Новоселка Переславского района. Как раз то, что надо!

Вот, что известно:

Вывоз ценностей в музей Переславля

Перед революцией в Новосёлке были церковно-приходская школа и усадьба князя Василия Владимировича Гагарина (1834—1911), откуда и название населённого пункта. Дочь и наследница князя Гагарина, именем Виринея, была замужем за Л. Л. Татищевым. Историк и краевед М. И. Смирнов, занимавшийся после революции изъятием ценностей для музея, вспоминал:

«В противоположность другим усадьбам, здесь владельцы были налицо. Это старуха 80 лет Наталья Васильевна Гагарина и две её дочери: Виринея Васильевна Татищева и Анна Васильевна Татаринова. Они занимали уголок в одном из флигелей, а вскоре были выселены и оттуда.

В большом каменном доме было довольно пусто. Картин не было, мне сообщили, что перед войной они были отправлены в Санкт-Петербург на реставрацию. Но осталась прекрасная мебель карельской берёзы и часть невывезенной библиотеки, шкафы и прочее.

Так как коммунисты вселялись в усадьбу, то пришлось спешно всё увозить оттуда, что и было выполнено моим сотрудником В. Е. Елховским. Кроме того, В. В. Татищева добровольно отдала ему часть своих вещей для хранения в музее: «буль», другой шкаф палисандровый, фарфор и другие.»

***

В 1919 г. из усадьбы Гагаринская Новосёлка вывозил ценности в музей г. Переславля сотрудник музея В.Е. Елховский: «Я направился в Гагаринские Новосёлки. Там уже образовалась коммуна из людей случайных, без роду без племени, больше любителей половить рыбу в мутной воде.

Дом — трёхэтажный дворец — был опечатан уездным Земельным отделом. Владельцы — восьмидесятилетняя княгиня Гагарина, к тому же слепая, и дочь её графиня Татищева Виринея Васильевна, лет 50-ти, и какой-то родственник статс-секретарь императора Александра II, ещё более древний, чем княгиня…

Татаринов (вероятно, сын или другой родственник статс-секретаря), были выселены в одну небольшую комнату. Там же, за заколоченной одной доской комнатной дверью, по соседству, помещались и коммунары. Из-за двери неслись пьяные крики: «Бей буржуев, вырезать всех начисто».

Матерщина висела в воздухе самая ужасная, такая, какая получила расцвет именно только в это время и сохранилась до наших дней. Такая обстановка заставляла спешить, иначе всё могло быть расхищено, как в Семендяйке, откуда мы получили всего один небольшой ящик сомнительно-музейного имущества.

И так уже из Гагаринских Новосёлок пропало несколько тысяч книг художественной русской и иностранной литературы. Ещё летом кто-то стал вывозить их в город, по дороге возчиков застал дождь, и они, недолго думая, свалили несколько возов книг в канаву и разъехались по домам. Книги пропали.

Добравшись с попутной, возвращавшейся с базара подводой до Новосёлок, я остановился там у учителя Лаврова, семинариста, одним-двумя выпусками старше меня (со мной в семинарии учился его брат Иван).

Лавров обрисовал мне обстановку, создавшуюся в имении. Не теряя времени, мы пригласили председателя коммуны, которому было сдано имущество под охрану, а также графиню Татищеву, и пошли с ними в опечатанный дом.

Не стыжусь сознаться, что у меня буквально разбежались глаза при виде той обстановки и той роскоши, которую я увидал там во всех этажах. И если бы не М.И. Смирнов, который был на первый раз тут же, то я бы не знал, с чего мне начинать. Дивная мебель карельской берёзы, чудные шкафы красного дерева, люстры, книги, мундиры и чего только там не было. Снова составили опись всего, что подлежит вывозу. Между прочим, при осмотре все чехлы, в которых была мебель, снимались.

Графиня попросила Смирнова отметить в описи, что вся мебель в парусиновых чехлах, но Смирнов возразил: «Зачем же это писать? Это само собой разумеется, что мебель всегда бывает в чехлах». Виринея Васильевна ничего на это не сказала.

Окончив осмотр, Смирнов уехал тотчас в Переславль, а я сказал, что с завтрашнего дня приступаю к вывозке имущества. «Давай, вывози, — подтвердил председатель коммуны, -довольно, побарствовали». Я решил заодно побывать и во флигеле у коммунаров, и у бывших владелиц имения.

У коммунаров пришлось с большим скандалом отобрать круглый стол карельской берёзы, на котором они пили чай и воду. Грязные пятна расползлись по всему столу, смешанные с остатками махорки и вина. Это был один из тех столов, которые теперь служат предметом удивления для посетителей Горицкого музея.

У бывших владельцев имения я нашёл тесноту, холод (не было дров), темноту (не было керосина) и голод. Графиня спросила меня, где я собираюсь найти подводы для перевозки вещей. «В окружающих деревнях», — отвечал я. «А знаете, к кому обратиться?» — «Нет». — «Тогда я вам дам адрес».

И я записал на клочке бумаги фамилию одного крестьянина, не придавая этому особого значения. Утром я отправился на поиски подвод. Деревень, правда, небольших, кругом было много, лошадь, а то и две и три, были почти в каждом дворе.

Но когда заходила речь о том, что надо перевозить вещи из имения в город, в музей, — никто не соглашался. Я дошёл до того, что давал двойную и даже больше цену, и всё же охотников не нашёл. Усталый, к вечеру вернулся я в школу.

Дмитрий Васильевич Лавров, осведомившись о моих успехах, сказал, что Виринея Васильевна просила меня к ней зайти. Я пошёл. «Ну, как ваши дела?» — встретила она меня вопросом. «Плохи, — ответил я, — никто не везёт». — «А были ли вы у того человека, адрес которого я вам дала?» — «Был, но он тоже отказался». — «А вы сказали, что я вас сама к нему посылала?» — «Нет, не сказал». — «Так вот в этом всё дело. Ну, хорошо. Я сейчас напишу ему записку, и вам придётся снова пройтись к нему».

Я поблагодарил и, не питая особых надежд на успех, всё же решил снова сходить в ту деревню, и сейчас же, не теряя времени, так как до деревни было всего километра два. Пришёл. «Ну что же, земляк, я опять к вам». — «Напрасно ходите, — был ответ, — всё равно ничего не получится». — «Да я к вам с запиской от Виринеи Васильевны». Прочитал, не торопясь сложил. «Так что же ты мне, мил человек, раньше-то не сказал, что графиня сама всё отдаёт вам в какой-то музей. Давно бы был с подводами. Сколько тебе надо?» — «Да на первый случай хоть подвод тридцать». — «Завтра к восьми часам утра будут у барского дома». — «А цена?» — «Цена как говорили, по сорок рублей». (А ведь я утром давал по 80, и никто не ехал). Довольный, я ушёл. Дорогой я ломал себе голову, в чём тут причина.

По дорогой цене ехать не соглашались, а вот теперь повезут вдвое дешевле. На этот вопрос ответ дал мне Дмитрий Васильевич. Оказывается, что Виринея Васильевна пользовалась среди населения всей округи таким уважением, что на неё только что не молились. Она сама всех бесплатно лечила, ходила за больными, по вёснам бесплатно раздавала во все деревни капустную рассаду и т.д. За советом и помощью все шли к ней. Даже в крестьянских семейных спорах она была высшим и безапелляционным судьёй. Как она скажет, так и делают.

Сын её, морской офицер, погиб в революцию 1905 года, выступая на защиту крестьян. Позднее мне пришлось убедиться в правильности всего слышанного от Димитрия Васильевича Лаврова. Княгиня Гагарина и Татаринов вскоре умерли, а Виринею Васильевну, когда в последующие годы власти хотели её арестовать, население всё время скрывало у себя и кормило, так как к тому времени у неё уже ничего не оставалось за душой. Все попытки найти её оканчивались неудачей. И под крестьянской защитой она прожила ещё нелегально лет пятнадцать, если не больше, пока не умерла и была похоронена теми же крестьянами.

На следующий день к назначенному часу 30 подвод стояли у подъезда княжеского дома, и, загрузив их, я отправился в Переславль. Чтобы вывезти всё имущество, мне пришлось сделать ещё несколько рейсов, а в общей сложности я вывез не менее полутораста подвод.

В одну из таких поездок едва не произошло столкновения с красноармейцами или красногвардейцами местного переславского гарнизона. Нагружая очередной обоз, я решил захватить и две старинные пушки, стоявшие у парадного подъезда гагаринского дворца, а мужички в шутку поставили их на переднюю подводу. Только что мы поравнялись с Феодоровским монастырём, как увидали ехавший нам навстречу ещё у дома Свирелина небольшой, человек в 20-25 конный отряд.

Отряд тоже заметил нас. Остановился и вдруг круто повернул назад и скрылся. Приезжаю в музей, там уже целый переполох. Военкомат по телефону запрашивает, правда ли, что восставшие в уезде крестьяне с орудиями явились в город и уже захватили Феодоровскую слободу и Горицкий монастырь. Так тогда одни боялись других: население — властей, а власти — населения.

Когда я делал последний рейс, Виринея Васильевна снова пригласила меня к себе. «Вы теперь уже совсем уезжаете?» — «Да, Виринея Васильевна, я уже всё назначенное вывез». — «Есть у вас одна свободная подвода?» — «Есть, та самая, на которой еду я сам». — «Вот и хорошо. Я вам дам то, что не попало в опись: архивы и некоторые ценные вещи». — «Как же вам удалось их сохранить?» — «Видите ли, -ответила она мне, — первоначально были опечатаны вещи и шкафы, а не дом в целом, и мне разрешалось туда ходить. Шкаф, где хранились архивы, был опечатан.

Делал его лично сам князь Голицын — из села Симы, — который под конец жизни помешался на этом деле, и он в этом шкафу понаделал ещё секретных ящиков, в которых у меня и хранился архив, они остались незамеченными и неопечатанными, поэтому я постепенно и перенесла архив к себе.

Относительно второй части передаваемого мною вам — ценных вещей — я разговаривала с Михаилом Ивановичем Смирновым. Это все, что осталось у меня от всего имения, на что я могу еще некоторое время просуществовать. Здесь хранить нельзя, вы сами видите обстановку, украдут. Михаил Иванович обещал взять их в музей под временную сохранную грамоту Наркомпроса и выдать их мне по первому моему требованию. Эту грамоту он передал Мне и просил вас заполнить», — и она отдала мне два экземпляра грамот, которые я действительно видел у Смирнова. Я согласился, передал все вещи, один экземпляр взял себе, другой оставил у Виринеи Васильевны, и мы дружески расстались.

Увез я от нее прекрасные вещи из серебра, бронзы и фарфора. Больше встречаться мне с Виринеей Васильевной не пришлось. Вещи и грамоту я передал Михаилу Ивановичу, и он тоже немало любовался их красотой и изяществом. Когда через пару месяцев Виринея Васильевна попросила Михаила Ивановича возвратить ей взятые под охранную грамоту вещи, он ответил ей что имеется новое распоряжение Наркомпроса всё взятое в музей обратно не возвращать. Вещи, взятые мною под охранную грамоту, в инвентарную музейную опись попали, но все ли они попали, за это ручаться не могу. Есть у меня в числе многих и один серьёзный недостаток: и раньше, и теперь я слишком верю в честность людей, а напрасно.

Мне следовало взять третий экземпляр или хотя бы копию для себя. Позднее, уже в 1922 году, по возвращении из Красной армии, я имел ещё один случай убедиться в недобросовестности в этом деле моего патрона. Пришлось мне быть по каким-то музейным делам у Феодоровской игуменьи Олимпиады, и она передала мне словесную просьбу Виринеи Васильевны к Михаилу Ивановичу возвратить ей чехлы с мебели, так как они не были занесены в опись.

И тут только я вспомнил, что в 1919 году я возил всю мебель в чехлах, а теперь в музее она стоит без чехлов, которых в музее что-то нигде не видно. Просьбу эту я даже постеснялся передавать, да и что было передавать, когда всё бельё на семье Смирнова, по словам моей жены, было пошито именно из такого материала».

О любви и свадьбе

— Это только вы все выходите «по любви», а потом расходитесь. Мы не знали, что такое любовь, а жили хорошо. Были верными. — Так обычно говорила бабушка, когда речь заходила о любви.

— Баб, а как же ты замуж вышла? «Ты с дедушкой как познакомилась?» —спрашивала я, когда стала постарше.

— Да вот так. Когда дед Александр отслужил в армии и вернулся в село, отец ему сказал, что пора теперь жениться. Стали они узнавать, где есть девки на выданье. Им народ сказал, езжайте в Яропольцы, там у Марии Пеунковой девки хорошие, работящие. Любую можно взять замуж.

Приехал тогда он к нам на смотрины. А на выданье оказалась я. Понравился он мне тогда, высокий, стройный, симпатичный, видный такой. И семья, главное, хорошая, работящая – зажиточная. В семье есть лошадь, корова. Детей в семье мало – все взрослые.

Понравилась и я ему, видно. Сговорились. Стали готовиться к свадьбе. Матушка (попадья) стала мне свадебный наряд помогать собирать. Платье сшили. Кушанья впрок стали готовить.

* Приданное готовила сама. Вышивала полотенца, вязала кружева, сшили белье. До сих пор у меня хранится полотенце, сделанное бабушкиными руками с ее инициалами Е. П. (Евдокия Пеункова).

И вдруг, приходит к маме её двоюродная сестра и говорит: «Маш, а ведь мой Иван-то ночей не спит, всё вздыхает, твою Дуняшу жалеет. Что делать то? Позвала меня мама, спрашивает: «Чего делать будем?».

А Иван-то действительно за мной ухаживал, да как-то нерешительно. Нравился он мне, хороший паренек. Но ведь я – девка гордая. Разве буду ему сама на шею вешаться? Ходил за мной, как телок, да молчал.

Что делать? — Да ничего. К свадьбе будем готовиться. Что ж он молчал? Раньше думать надо было. Сговорились уже о свадьбе и позорить хорошего парня, своего жениха перед людьми я уже сейчас не буду. За него замуж пойду. Сказала – как отрезала и больше никогда к этому вопросу не возвращалась.

Настал день свадьбы. Венчаться должны были в Вёске, там была Церковь, оттуда и жених.

Приехал он за мной на лошади в коляске. Лошадь украшена, сам нарядный. Поехали венчаться. Отъехали порядочно от села, в лесу остановил Александр лошадь и обратился ко мне:

— Ну, девка, а теперь скажи мне по-совести, есть ли за тобой какой грех? Скажи честно, если скроешь, то всё равно после свадьбы узнается и жить я с тобой в таком случае не буду. А если есть грех, скажи честно, в церковь не поедем, вернемся и всю вину в расстройстве свадьбы я на себя возьму и никому ничего более не скажу.

Говорю я ему: «Видишь ли ты, есть у меня голова на плечах?» — Есть, отвечает. – Ну, так и поезжай дальше.

Евдокия и Александр Пеунковы (1917 год)

Венчание прошло торжественно, празднично. Пел хор в церкви, а когда выходили из церкви – стреляли в воздух из ружей. Вот вышла замуж без любви, а прожили с мужем хорошо. Жалел он меня. И до самой смерти оставались верными друг другу.

О рождении детей

После свадьбы стала я жить в их доме. Прижилась там. В доме всем заправлял отец (свёкор). Что бы он ни сказал – то это уже закон. Бывало, уже на сносях первым ходила, пошлет нас с мужем косить. А я какая работница? Живот болит, хожу уже еле-еле. Но ослушаться нельзя было, даже Александр поперек слова сказать не мог. Только и скажет: «Дунь, ты посиди здесь в тени под кустиком, а с работой я и сам справлюсь».

Работать в хозяйстве приходилось тяжело, работала наравне с мужем. Сено косили и в огромные стога наваливали. И жали серпами, снопы вязали, и хлеб молотили и лен вымачивали и пахали. Доставалось.

И не было у нас никаких декретных отпусков. Родишь вечером, а на второй – третий день уже в поле. Выйдет на крыльцо свёкор и глядя в никуда промолвит: «Вонь Манька-то только вчера родила, а нынче ужо корову выгоняет». Означало это, что долго лежать мне нельзя. Пора браться за хозяйство. Родила я 10 детей, а в живых осталось только 3, да и то один из детей – глупый (умственно-отсталый, прим.).

Евдокия и 2 дочки: Валентина и Нина

Дети родились хорошие, крепкие. Но умирали быстро. То глядишь, поносит -поносит, а там уже умер. Правда в то время много младенцев умирало. Да и как не умирать?! В поле-то уйдешь почти на целый день. За няньку и хозяйку в доме оставалась старая бабка. На её плечах и ребенок, и скотина, и обед. Ребенок есть хочет, кричит, бабке заниматься с ним некогда.

Она своими гнилыми зубами хлеба нажуёт, в тряпочку завернет, да и сунет в рот младенцу, чтоб не плакал.

Ребенок и вправду замолчит, зато на второй день начинает болеть живот у него – глядишь, а его и нет. Тяжело очень своих детей хоронить… Вот и здоровья – то нет. Ведь разве материнское сердце всё это выдержит? Вот оно и болит…

Легкой жизни у меня не было. Работали тяжело, а пенсии – то и не заработали. Обидно.

Период коллективизации

В 1928 году началась коллективизация. Пришлось и нам вступить в коммуну. Отдали мы коня, сани, плуг и всю упряжь. Дали нам вместо этого квиток, где упоминается перечень того, что отдали в коммуну. Хороший у нас был конь, в хозяйстве-то своем мы его жалели. И водичкой чистой попоишь, и корма получше стараешься дать, глядишь, вспотел от работы – так попоной его накроешь, чтобы его не охватило.

А в коммуне-то он попал в руки к людям, которые с роду лошадей не держали. Только и видишь, как гоняют его, а уходу надлежащего нет. Сердце -то кровью обливается. Загнали всё-таки коня.

Уже перед войной в конце 30-х мы переехали в Переславль, думали жить будет полегче. Да куда там! Война.

Война 1941-1945

Александра забрали в первые же дни войны. И как ушел на фронт, так и пропал. Думали, что уже погиб. Правда ходила цыганка какая-то по дворам и гадала. Вере Ильиной она сразу сказала:

«Твоего мужа в живых нет, ты его не жди, он не придет». А мне сказала: «А вот твой жив, придёт он. Жди его. Трудно ему сейчас, но он придёт».

Прождали мы его всю войну, не знали где он. О объявился только после войны, сначала получили письмо, а потом уже через 2 года войны пришел и он. Весь больной, с отбитыми легкими, больной туберкулезом.

В войну тяжело людям было. У меня на руках было 3 детей, да чужая совсем нам бабушка Татьяна, прижилась она у нас. В мыслях не было даже, чтобы прогнать ее. Жили тесно, 1 комната, да кухоньку на 1 этаже. Чтобы прокормить детей, ходила по людям – стирала белье, убиралась. Ходила с девчонками по деревням.

Меняла вещи на хлеб, ездили за дровами в лес, раскапывали огороды. Удалось потом устроиться посудомойкой в столовую. Здесь я могла хоть немного еды детям принести. Внешне-то я хорошая была.

Ухаживать мужики пытались, а и что говорить, ведь в 58 лет осталась без мужа. Многие женщины не выдерживали, заводили себе мужичков. Один особенно ко мне сватался, да не пошла я на это. Говорю, не знаю, придет муж после войны или нет, но не хочу я перед ним и перед людьми глаза прятать. И некогда мне шашни водить, детей растить надо. А пришел Александр Васильевич мой, а покоя-то все равно не было.

Не работник он был уже, весь больной. Иногда ночами за ним приходили, забирали в органы, что-то всё расспрашивали. Мало человеку, видно, в концлагере досталось, нужно было его ещё помучить. Кругом враги чудились. Сначала он пошёл плотничать, как и раньше, но работать не смог, тяжело с больными легкими в холоде дома строить. А работать с двуручной пилой сила нужна! Не работник он. Да и я стала сдавать. В 49 лет осталась на инвалидности из-за высокого давления.

Подрабатывала на стройке, через дом от нас дом строился — сторожила. А Александр – то уже из больницы почти не выходил, открытая форма туберкулеза.

А на руках-то у меня еще глупый сын Витька. Когда родился, всё вроде бы нормально, но грудь брал плохо, потом около года заболел менингитом. Врачи говорили, он не выживет. Потом говорили до 3-х лет доживет только, потом до 7 и т.д. А он дожил до 40 годов. И ничего я с ним не видела, уехать никуда не могла, обихаживать он себя не мог, всегда была привязана к дому.

Витька – сын Евдокии

Вот уже столько лет только на забор гляжу. Предлагали мне отдать его в Гагаринку, в интернат, там таких детей держали. Но не могла я отдать. Ведь он мой сын, боялась, что плохо за ним ухаживать будут. Ведь он сам и хлеба не попросил, и в штаны может наложить, значит его бить там будут. Нет и нет. Пока жива – сказала – буду за ним ухаживать. Кому он кроме матери нужен?

В 58 лет осталась я вдовой. 28 дней и ночей провела я с Александром в больнице, когда ему уже совсем плохо было. Ухаживала за ним. И пила, и ела, и спала в одной палате с ним на свободной койке. Не знаю, почему-то я не боялась заразиться. Не надо быть мнительной, думала я. Ухаживала не только за ним, но и за другими больными. Пойду только в туалет, руки с хлорамином помою, а потом опять в палату. Была с мужем до последнего.

Перед смертью он мне сказал:

«Ну, умру я, Дуня, сейчас, а ты лет через 20, ну и что, всё равно мы помнить-то ничего не будем».

Свой долг перед мужем я исполнила до конца сполна. И кроме него никого у меня не было.

О дедушке — Александре Васильевиче

О дедушке у меня воспоминания более скупые, чем о бабушке. Это был очень немногословный человек, выдержанный очень, стоически мужественно переносящий свою болезнь.

Александр, Евдокия, дочь Нина

Родился он в с. Веска в 1900 году в зажиточной семье. Отличался от своих сверстников какой-то степенностью. Школу закончил (3 класса) на одни пятерки, за что был награжден большой похвальной грамотой.

Обнаружила я эту грамоту случайно. Раньше в моде было вешать разные фотографии свои и родственников в больших рамках за стеклом. И вот однажды, когда протирались эти рамки, взяло меня любопытство, что за бумага была приклеена с обратной стороны фотографии. Когда я ее отодрала, то неожиданно увидела необыкновенно красивую грамоту. Она была вся в гербах, фотографиях всех царей, которые были на Руси. Написана она была красивым витиеватым почерком.

В ней говорилось, что Александр Васильев Кононов награждается этой грамотой за отличные успехи и примерное поведение в связи с окончанием начальной школы.

С этой грамотой я не расставалась, изучала внимательно фотографии царей и цариц, тем более, что в то время где-то в 1956-58 гг. такие фотографии нигде нельзя было увидеть. Я гордилась дедом, мне очень хотелось быть похожим на него. Мечтала о том, что вот пойду в школу и буду учиться, как мой дедя и моя мама на одни пятерки.

Позднее кто-то просто стащил у меня эту грамоту, и может, кто-то из взрослых. До сих пор жалею, что не смогла сохранить ее для своих детей.

После окончания начальной школы звали друзья деда учиться дальше, ехать надо было в Переславль. Но в семье сказали, что лишние рабочие руки нужны в семье, а учености с него и этой хватит.

Жалел дед об этом позже, что не поехал учиться дальше. Ведь один друг стал потом большим военно-начальником в Москве, а другой выучился на учителя истории и преподавал в Переславле, был директором 8-летней школы (Александр Степанович Миловидов).

Но его стремление к знаниям проявлялось очень сильно, и прежде всего, его отношение к книгам. Читал он их множество. До сих пор в памяти остался образ деди – он сидит за столом на кухне, перед ним книга, а одной рукой он оперся о щеку и поседевший волнистый чуб свешивается на лоб.

Знал он много, что-то из книг, что-то из жизни, но говорить не любил. У людей же он пользовался большим авторитетом. Его мнение было ценно.

Работал он плотником, казалось, простой рабочий, однако нет – и все знакомые и родные, и соседи по улице и дому звали его только Александром Васильевичем. Раньше так называли только уважаемых людей.

О войне он говорить не любил, может это было связано с тем, что боялся сказать лишнее слово, ведь как много людей забирали тогда… Однако, когда он выпьет, становился более разговорчивым и только о своей любимой дочке Нине (моей маме) он как-то доверился и рассказал.

«Воевать-то и не пришлось. Как забрали нас на войну в первые же дни, разместили в вагонах и отправили на фронт, оружия не дали. Сказали, что по прибытии на фронт – выдадут. Прибыли на фронт, поезд остановился, вагоны открыли, а вокруг – немцы.

Так с первых же дней войны оказались в концлагере. В Бараках людей было полно. И умирало от голода, болезней много. Бывало, умрет рядом с тобой солдатик, глядишь, шинель-то у него от вшей кишит, вся колышется даже. Снимаешь ее с него, да укутываешься от холода. Выжить хотелось. Никогда не верил в Бога, а тут молился, потому Бог и спас, наверное».

Приехали на станцию, выгрузились из теплушек. Дальше надо было идти лесом к месту назначения. Предполагалось, что немцы находятся впереди, а они оказались кругом. Командир приставил пистолет к виску и выстрелил. Больше командовать было некому. Вот так, без боя и оказались в плену. Отправили всех в лагерь Равенсбрюк.

В конце войны, когда наши наступать активно стали – немцы обозлились, стали расправляться больше с военнопленными. Досталось и мне пережить…

Заставили нас немцы выкопать себе яму, как ров. Выстроили нас на краю этого рва. Напротив — немцы с автоматами выстроились для расстрела. С жизнью прощались мы…

И вдруг, налет американских или английских самолетов, я уж и не помню точно сейчас. Конвоиры разбежались в панике и нам удалось бежать.

Критический момент

Я была его первой внучкой, поэтому, может, он любил меня больше. Он был очень выдержанным человеком. Но даже тогда и «дедушка плакал». Тогда… Это когда я маленькой двухлетней девочкой попала в больницу.

Было лето. Как всегда, я с бабушкой торчу в огороде, то зеленого лука сорву – поем, то еще что-нибудь ущипну.

«К вечеру стала вялой, голову стала клонить» – вспоминала мама. «Голову потрогали, а ты вся горишь, температура поднималась быстро, уже выше 40 градусов. Бегом в больницу! Судороги начались.

Принесли в зарбарак (инфекционный госпиталь в Переславле, прим.) на горе уже без сознания – токсическая дизентерия». Врач сказал:

«Девочка в тяжелом состоянии, за жизнь ее не ручаюсь».

Больше всех переживал дедушка, даже он плакал. Но всё, слава Богу, обошлось, хотя последствия этой болезни мучают до сих пор.

***

Я очень любила дедю. Любили его и Саша, и Юра, но они были малышами и мало помнят его. Из-за болезни дедушки, мама не разрешала близко общаться с ним. Особенно, когда мой брат Саша заболел, было что-то с бронхами. Существовала определенная стена.

В общении дедя очень переживал, когда заболел Саша. Он ничего не говорил, только ниже склонял голову, сидя за столом. Это было трудно: отделить деда от внуков и заставить его питаться из отдельной посуды. В понятие семьи раньше входил и общий стол, и общая посуда.

Ели с большой семейной сковороды, не было никаких отдельных тарелок для второго. «Не господа» — говорила бабушка. И это было не только в нашей семье, а во всех остальных.

Мы – дети не понимали, что такое туберкулез, почему нужно остерегаться, когда дедушка кашляет и сплевывает в баночку. Такая специальная плоская баночка из темного стекла с металлической крышечкой – была постоянной спутницей деда. Носил он ее всегда в кармане.

Когда мне было где-то 5-6 лет, у меня уже было 2 братика: Саша – родной, Юрик – только родился – двоюродный. Нужно было молоко. И вот я вставала рано утром в 6 часов вместе с дедом. Он собирался на работу, ставил большую алюминиевую кружку на электроплитку. Потом мы пили чай и шли на работу, кто куда. В мои обязанности входило купить молока братикам.

Молоко привозили на лошади в больших бидонах на угол улицы около детской консультации. Мне хотелось всегда быть первой, чтобы молоко досталось лучшее.

И как бы рано я не вставала – первой вставала в очередь тетка, т.к. дом ее был рядом. Она всегда говорила: «Я уже приходила, но здесь никого не было».

И только один раз я шла с молоком победительницы! Мне первой налили молока – в этот день тетка проспала.

Так держать!

А вот и самый яркий этюд в моей памяти. Был конец мая, я закончила 3-й класс. На утренней линейка школы, которая проходила во дворе школы на спортивной площадке, меня наградили ценным подарком за отличные успехи – вазой из синего стекла с белыми цветочками. Подарили книжку. И самое главное, выдали табель с одними пятерками.

Настроение у меня было прекрасное. Домой я летела, как на крыльях. На улице было так тепло, пахло сиренью. Светило также ласковое Солнышко. Дома, по-моему, бабушка домывала полы внизу в крыльце. Но я бежала почему-то именно к деде, именно с ним мне хотелось поделиться своей радостью. Услышав меня, он встал с постели ко мне навстречу:

— Ну, как, дочка?

— Дедя, одни пятерки.

— Молодец, дочка, умница.

Он поцеловал меня в голову, на глазах появились слезы:

«Так держать! Учись всегда так!».

Этот наказ деди был для меня всегда как девиз, как лозунг. Это стало для меня как что-то святое. Наверное, все мои отличные успех в дальнейшем – это всё память о нем. Почему-то именно этот эпизод о нем, запал мне в душу.

И именно эти слова я вспоминала, когда получала золотую медаль на выпускном вечере в школе. Когда получала красный диплом с отличием на общей академической торжественной линейке в парке Тимирязевской академии.

Когда с отличием сдала экзамены в аспирантуру, когда с отличием сдала кандидатские экзамены. И может именно из-за того, что не защитила написанную диссертацию, не выполнила до конца наказ деда, на сердце до сих пор остался осадок, чувство неудовлетворенности, незавершенности.

Принчики

Моя мама рассказывала, что, когда он (дед) получал зарплату, приходил домой навеселе и всегда приносил какой-нибудь гостинец.

Открывая дверь дома, он говорил почему-то как коренной москвич на «а». «А я вам принчиков принес» — то есть пряников. Но он говорил именно «принчиков». И сейчас, покупая детям пряники, я невольно называю их «принчиками».

Он был очень гостеприимным человеком, любил и выпить в компании.

Вспоминается, что, когда дома у нас собирались гости, отмечали какой-нибудь праздник, застолье заканчивалось песней. Пел он хорошо, бабушка подпевала. И любимые песни его: «По диким степям Забайкалья» и «Шумел камыш» были всегда его «коронным номером».

Даже тогда, когда его не стало, живы были его поучения. Он говаривал маме, а потом и она мне:

«Что бы в семье между мужем и женой ни случилось, никогда не указывай мужу на дверь. Ведь он может уйти и навсегда».

А насчет покупок имел тоже свое мнение.

«Мы не настолько богаты, чтобы покупать дешевые вещи».

И когда мы с мамой ездили в Москву за покупками, мама часто говорила, что дедушка всегда советовал сначала купить крупную хорошую вещь, а на оставшиеся деньги покупать всякую мелочь.

Ведь и большие деньги можно израсходовать на всякую ерунду, а скопить денег на большую покупку трудно. И разве кто может оспорить эти непрописанные истины?

Финал

Его смерть была для меня в жизни самым большим первым горем. Я очень хорошо помню то июньское утро, когда проснулась рано утром от разговоров на кухне. Это пришла бабушка и принесла печальную новость, хотя все давно ждали этого.

Его здоровье ухудшалось с каждым днем. Это было для меня страшное горе. На похоронах было много людей. Я

 спряталась за печку и горько плакала. Мои братики, глядя на меня, плакали тоже. Это был дружный плач, что все на улице слышали.

Я думала: «Как все могут сидеть за столом и есть? Ведь такое горе, ведь есть-то совсем не хочется, и главное, — они почему-то все разговаривают и даже вроде забыли, зачем они пришли?!».

Я каждый день ходила к дедушке на кладбище, это мне было необходимо. И проводила там много времени. Уходила одна, собирала цветы, ставила их на могилку. И сейчас, бывая в Переславле, я всегда навещаю деда.

О маме от Андрея

От своего лица (Андрея – сына Аллы) хотел бы добавить некоторые сведения, которые мама не написала или забыла написать. А также поделиться своими воспоминаниями о прабабушке Евдокии.

Я застал ее немного. Бабушка умерла 16 июня 1985 года. Тогда мне было примерно 2,5 года. На похоронах я не был.

Бабушка Дуня

Мама рассказывала, что бабушка почему-то считала меня очень умным, говорила: «Парень – сто умов». А я помню, как брал в руки детскую клюшку и пугал бабушку. Она бежала от меня в дальнюю комнату квартиры и выкрикивала по пути: «Ой, боюсь – боюсь» …

Бабушка жила со своей дочкой Ниной – маминой мамой, а также мужем Нины – Валентином – моим дедушкой. Я помню, что она никогда не влезала в их жизнь, не стремилась руководить, а просто тихонько жила в своей комнате, себя не выпячивая.

Когда моя мама познакомилась с отцом, бабушке он понравился. Каждый раз, когда он приходил в дом, она старалась подбить его на игру в карты, произнося: «Ну, Саш, пойдем, хоть в подкидного дурачка, али хоть в Акулину?». Тот отвечал: «А, пойдем, баба Дуня!».

Мама рассказывала, что бабушка была очень прямолинейной. Например, часто вспоминала ее фразу:

«Любите меня при жизни, а помру – на могилку — то хоть насрите».

Семья Нефедьевых: Нина, Алла, Валентин

Мамина мама – Нина была учительницей и воспитывала детей в строгости. Похоже, что особой материнской ласки она не проявляла.

Поэтому баба Дуня, скорее всего, стала для моей мамы тоже своего рода мамой. Вот почему мама захотела быть похоронена вместе со своей бабушкой.

Мама и бабушка Дуня

Еще мама вспоминала, что бабушка жила в селе Яропольцы и дом их был прямо возле реки. Она всегда подмечала, что у бабушкиной семьи была такая звучная фамилия: «Пеунковы».

Этимология этого слова интересна. Название действительно относится к слову «пеун» или «певун». Раньше так называли очень звучных и красиво-поющих петухов. Поэтому, несмотря на то что фамилия мелодичная, можно сказать, что она означает простое прозвище: «Петуховы».

Швейная машинка Singer

Я помню, что у бабушки Дуни не было каких-то личных памятных вещей. За исключением швейной машинки Зингер, которую ей подарила помещица Виринея Васильевна на свадьбу. Эта машинка столетней давности до сих пор хранится у нас и прекрасно шьет.

Швейная машинка Singer (можно посмотреть в музее валяных игрушек)

Мама рассказывала, что в юности шила на этой машинке ночные рубашки: для себя, мамы, бабушки. В последний раз, когда она еще немного видела, мы достали её из шкафа, мама оживленно подбежала к ней и начала ее гладить, произнося: «Вот она, моя хорошая». И дала нам четкий указ — ни за что не продавать ее, потому что это память.

Да и смысла продавать — нет, поскольку выручить можно от силы 1,5 тыс. рублей. Такой антиквариат сейчас никому не нужен и его сдают в металлолом.

Лодка и Синий Камень

Мама часто вспоминала, как в детстве они ездили на лодке на рыбалку.

Семья Нефедьевых на лодке (1954 г.)

Выезжали рано утром по р. Трубеж на озеро Плещеево, а там до известного Синего Камня. Тогда этот языческий символ ещё возвышался над землей, так что на него нужно было умудриться вскарабкаться. А сейчас ушел под землю и остался один маленький пятачок.

На «Синем Камне» (1960-е годы)

В те времена почти у каждой семьи была большая деревянная лодка. Рыба была основным промыслом и благодаря ей многие семьи выжили в голодные послевоенные годы.

Озеро Плещеево ценится разными видами рыб, но главный из них – ряпушка. Про нее написано во всех путеводителях, ибо считается, что эту селедку даже подавали к царскому столу.

На удочку эта рыба не ловится, а только на сети. Сейчас ее вылов запрещен, но во времена маминого детства, это был основной вид рыбы для ловли.

На реке «Трубеж» (прим. 1950-е годы)

Разоблачение спекулянтов

Мама смеялась, как она однажды «разоблачила спекулянтов». Уже во взрослом возрасте она приехала в Никитский Монастырь, а там на входе продавали рыбу. Когда все подошли поинтересоваться, что продают, продавец подсуетился и говорит: «А это вот ряпушка Переславская – наша фирменная рыба, покупайте!». – «С ума сошли» — ответила мама – «Это ж обычная уклейка, кого вы дурите?». Продавец тут же сделал хитрый прищур и спросил: «А вы что, местная?».

С особым теплом мама рассказывала, как она в детстве с друзьями путешествовала по валам. Валы – это оборонительные сооружения, построенные нашими предками – славянами в 12 веке с целью обороны. Это такие большие земельные кучи в виде кольца. Забравшись на вершину по тропинке, можно было обойти весь город.

Детвора основательно запасалась «подножным кормом»: щавелем, морковью, репой и пр. Запихивали это себе всё в майку и шли с «пузом», как беременные. По дороге всё это, естественно, съедалось.

Мама была боевой девчушкой и всегда защищала своих маленьких братиков: Сашку и Юрку. «Ах, ты на моего братика замахнулся, ну сейчас я тебе устрою» — говорила она. Все мальчишки её боялись и не лезли.

Мама с братьями

Еще она любила рассказывать про свой внешний облик. «Волосы, как медная проволока, точно такого же цвета, медно-рыжие» — торжественно заявляла она.

«И конопатая была, вся в веснушках! Даже интересно, в кого я такая уродилась?».

Юная Алла (1955 г.)

Из последнего, она очень удивлялась, когда ехали по вечернему Переславлю. Ведь на улицах не было людей.

«Во времена моей юности на главной улице Переславля было много людей. Парочки гуляли и назначали свидание в центре, в романтическом месте — Пушкинском саду» — рассказывала она. «А сейчас-то город прямо вымер, аж жутковато».

Жизнь творца

Мама никогда не сидела без дела и всегда что-то выдумывала, занималась рукоделием. В период моего детства она придумала вышивать брошки и отдавать их на реализацию в художественный салон в Переславле. И очень гордилась, что её брошки очень полюбили иностранцы. Она вязала, шила одежду из лоскутков, занималась макраме.

Ей даже однажды приснился сон, как надо вязать узлы. Наутро она встала и все сделала по этой технологии из сна. Всё идеально получилось.

А под конец жизни, когда еще не случилась беда из-за сахарного диабета, она вышивала картины крестиком. Большие, сложные, на одну картину уходило от 6 месяцев и до года. Столько в ней было сил и терпения, что все удивлялись. И лучшим подарком на День Рождения для нее была новая схема вышивки.

Мама всегда была активной. С юных лет участвовала в любой самодеятельности и жизни других людей. Всем старалась помочь.

Когда зрение упало, конечно, она сильно поникла. Ведь на этом её «лишили» не только любимого дела, но, как будто, не стало важной и значимой части её самой.

Наверное, именно поэтому она и не хотела более ничего предпринимать, осознавая приближение конца. «Будь, что будет» — говорила она с печалью в голосе. И разве можно было что-то изменить в этом случае?

Но она оставила о себе светлую память. И кусочек своей Души в данных воспоминаниях о жизни в родном городе: Переславле-Залесском.

Бобылева Алла Валентиновна (1951 — 2022) — автор статьи

Послесловие

Современная жизнь — это череда сует, порой непонятных и противоречивых. У нас часто нет времени, желания, вдохновения. Эта история о простых людях — жителях Переславля-Залесского прошлого. Которым, зачастую, некогда было думать, размышлять, а нужно выживать. Много в этой истории бытовой мудрости, простоты и человеческого тепла. Того самого, что мы теряем с каждым днём.

Мы благодарим вас за то, что дочитали до конца. Надеемся, вам удалось погрузиться в атмосферу былых времён и посмотреть на всё глазами людей прошлого.